1.jpg (11475 bytes)
2.jpg (11340 bytes)    

 

кто кует булат, дамаск, кто делает мечи фото катана, сабли, вакидзаси, кинжала как сделать катану, лук, выковать булат, сделать хамон

кто купил мечи телефон кузнецов, где купить оружие

Катана 11 (дамасск, хамон)


клинок катаны из многослойной стали (дамасска) с зонной закалкой (хамоном) клинок катаны из многослойной стали (дамасска) с зонной закалкой (хамоном) клинок катаны из многослойной стали (дамасска) с зонной закалкой (хамоном) клинок катаны из многослойной стали (дамасска) с зонной закалкой (хамоном)
клинок катаны из многослойной стали (дамасска) с зонной закалкой (хамоном) клинок катаны из многослойной стали (дамасска) с зонной закалкой (хамоном) клинок катаны из многослойной стали (дамасска) с зонной закалкой (хамоном) клинок катаны из многослойной стали (дамасска) с зонной закалкой (хамоном)
клинок катаны из многослойной стали (дамасска) с зонной закалкой (хамоном) клинок катаны из многослойной стали (дамасска) с зонной закалкой (хамоном) клинок катаны из многослойной стали (дамасска) с зонной закалкой (хамоном) клинок катаны из многослойной стали (дамасска) с зонной закалкой (хамоном)

 

info@choppers.ru , 2005.

НАСТУПАТЕЛЬНОЕ РУССКОЕ ВООРУЖЕНИЕ ПОСЛЕМОНГОЛЬСКОГО ПЕРИОДА


В течение всего домонгольского периода прямо-клинковый обоюдоострый меч оставался не только характерным предметом вооружения дружинников и феодальной знати, но также был и важнейшим военным и государственным символом. И свое предназначение как важнейшего клинкового оружия он сохранял до тех пор, пока с середины XIV столетия не начал вытесняться саблей.

В западных областях Руси мечи продержались дольше всего.

Здесь необходимо остановиться на двух весьма интересных образцах, являвшихся государственными реликвиями псковских князей. Речь идет о мечах, которые традиционно приписываются князьям Довмонту и Всеволоду Мстиславичу.

«Довмонтов меч» по своему внешнему виду представляет собой специализированное колюще-рубящее оружие с удлиненно-треугольным клинком, который усилен выступающим продольным центральным ребром. Этот меч относится к типу «колющих» мечей, которые были изобретены в Западной Европе во второй половине XIII столетия и предназначались для пробивания пластинчато-нашивных доспехов.

В том, что это изделие именно иноземных мастеров, сомневаться не приходится: на клинке имеется характерная пометка "пассауский волчок", что прямо говорит о том, что это оружие было изготовлено немецкими мастерами. На Западе подобные мечи бытовали вплоть до XVI столетия.

Что касается «меча Всеволода Мстиславича», то на нем следует остановиться особо.

Как сообщает Тверская летопись под 1187 г., при погребении князя Всеволода в псковском Троицком соборе в 1137 г. «поставиша над ним его меч, иже и доныне стоит, видим всеми». Однако тот образец, который сохранился до сегодняшнего дня, по своей конструкции относится не к XII, а к XV столетию.

Он представляет собой мощный меч-бастард с широким, снабженным многорядным долом клинком. Этот меч так же, как и «меч Довмонта», был изготовлен немецкими оружейниками. На его перекрестье имеется хорошо различимая латинская надпись, выполненная готическим шрифтом: «Honorem meum nemini dabo», что в переводе на русский язык означает следующее: «Чести моей никому не отдам». Эти слова являются девизом графского германского рода Зайн-Витгенштайнов, известного с XIV столетия.


Так называемые «меч Довмонта» (слева) и «меч Всеволода Мстиславича» (справа)

Интересно, что в 1813 г. рисунок этого меча и девиз были включены в состав герба обрусевших Витгенштайнов, предки которых обосновались в России с 1762 г., в память об их заслугах в войне с Наполеоном.

Очевидно, в свое время роскошный вид и внушительные размеры этого оружия подвигли псковичей к тому, что оригинальный меч был заменен этим привозным образцом. Своим «величеством» он весьма удивил Ивана Грозного, который осматривал его в 1569 г. в Троицком соборе.

Аналогичные мечи европейского образца были характерными для Руси до начала XVI в. Во время раскопок в Новгороде, в Пскове, в Киеве, Орешке, во многих других местах были обнаружены несколько мечей, относящихся к периоду 1250 — 1500 гг. Их конструкция все еще сохраняла общеевропейский характер, а многие из них, судя по пометам на клинках, являются явно привозными. Они обычно снабжены «полуторными» рукоятями, длинными, как правило, прямыми, иногда слегка изогнутыми в сторону острия перекрестиями, длина которых достигала 26 см. Общая длина этих мечей составляла от 120 до 140 см. Вместо широкого одинарного дола, характерного для более ранних образцов, клинки этих мечей снабжались либо трехрядным долом, либо продольным ребром.

Постоянное военное и политическое давление монголов, а впоследствии Золотой Орды, способствовало подрыву роли меча и содействовало более широкому использованию сабли. И дело здесь было не в том, что меч был, как принято считать, неудобным для боя с ордынцами. В конце концов, согласно описаниям Куликовской битвы, именно меч в руках русских дружинников противопоставлялся ордынским саблям, а хан Мамай сокрушался о своих воинах, «пресекаемых» русскими мечами. Так что тут сыграло свою роль именно влияние иноземной, восточной традиции, надо признать, весьма мощной.

То, что это была именно традиция, говорит хотя бы тот факт, что московские воины в 1463 г. использовали саблю и против немцев, как о том повествует первая Псковская летопись, хотя, если последовательно продолжать мысль об удобстве того или иного оружия, они должны были бы применять мечи.

Для сравнения: согласно второй Псковской летописи псковичи в 1480 г. использовали для отражения немецкого корабельного десанта именно мечи.

Уже со второй половины XIV столетия сабли распространились настолько, что включались в число семейных реликвий московских великих князей и завещались по наследству. Сабли изображались и на монетах московских великих князей Василия Дмитриевича (1389 — 1425 гг.) и Василия Васильевича Темного (1425 — 1462 гг.). А в 1486 г. московский посол Юрий Траханиот назвал именно саблю, а не меч главнейшим наступательным оружием московитов.

Реальные образцы русских сабель XIV — XV столетий пока неизвестны. На сегодняшний день их внешние параметры реконструируются на основании анализа образцов сабель, обнаруженных в северокавказских курганах. Привлекая эти находки, исследователи установили, что русские сабли указанного периода по сравнению с образцами XII — первой половины XIII в. по своей длине (110 — 119 см) и ширине клинка не изменились, но кривизна полосы возросла с 4,5 — 5,5 см до 6,5 — 9 см. Сохранился и некоторый наклон стержня рукоятки в сторону лезвия (5 — 10 градусов). В целом же сабли XIV — XV столетий отличались равномерной и спокойной кривизной полосы.

Что же касается русских сабель XVI — XVII вв., то по своей конструкции, судя по современным изображениям, а также по экспонатам из Оружейной палаты, они явно следовали персидским, польским, венгерским и — чаще — турецким образцам.

В послемонгольский период из боевой практики начинают вытесняться кинжалы, которые, впрочем, никогда и не были популярны на Руси.

Единичные изображения кинжалов сохранились на миниатюрах Кенигсбергской летописи.

При раскопках Новгорода был обнаружен только один образец кинжала, относящийся к послемонгольскому периоду и датированный XIV в. Его четырехгранный, желобчатый клинок весьма напоминает по внешнему виду клинки западноевропейских кинжалов типа «шайбендолх», только новгородский образец заметно короче. Его общая длина составляет 33 см (для сравнения: европейские кинжалы были примерно на 10 см длиннее), длина клинка равняется 23 см, а ширина — 2,2 см.

Что интересно, на хвостовике клинка сохранилась пластинчатая заклепка, фиксировавшая рукоять, но от нее самой не осталось никаких следов, что наводит на мысль о том, что она была изготовлена из органических материалов: дерева, рога или кости. Но при этом также не обнаружено никаких следов упорной шайбы или же перекрестия, которые должны были бы изготовляться из металла (а значит — сохраниться) и помимо создания упора при нанесении колющего удара предохранять рукоять от раскалывания. А кинжалом явно пользовались: его клинок несколько деформирован.

С XV столетия кинжалы исчезают окончательно. Вместо них получают распространение разнообразные типы ножей, изготовлявшиеся по восточным образцам.

Копья оставались оружием первого натиска вплоть до 60-х гг. XV в. В дальнейшем значение этого вида оружия начинает заметно уменьшаться. В своей записи от I486 г. Юрий Траханиот отметил, что наступательным оружием московитов «является по большей части сабля и лук; некоторые (выделено нами. — Авт.) пользуются копьем для нанесения удара». А побывавший в Московии Сигизмунд Герберштейн в своем описании русского вооружения заметил, между прочим, как бы вскользь, что «употребляют они (московиты. — Авт.) и копья».

Такое пренебрежительное отношение к копью может быть объяснено опять-таки влиянием восточной традиции, но никак не прогрессом в развитии средств нападения. Ведь если в Западной Европе копье сошло со сцены в связи с появлением мощных кавалерийских пистолетов, то в России дело обстояло по-иному.

Дело в том, что среди русских кавалеристов уже в конце XV столетия прочно укоренилась высокая — «по-восточному» — посадка с полусогнутыми ногами, чтобы было удобнее привставать в седле при стрельбе из лука, да и сами седла к тому времени уже изготовлялись по восточным образцам. Вследствие этого, как писал тот же Герберштейн, русские конники «вовсе не могут выдержать несколько более сильного удара копья или стрелы».

Те образцы копий, которые применялись в русском войске в XV — XVI столетиях, были плохо приспособлены для таранного удара и тем более не могли быть использованы для борьбы с европейскими тяжеловооруженными конниками, защищенными латными доспехами.

В 1895 г. в Москве, в Ипатьевском переулке Китай-города, был обнаружен, по-видимому, боярский оружейный склад, датированный до 1547 г., в котором в числе прочего были найдены 12 наконечников от древкового оружия. Один из них относился к рогатине, другой — к копью с листовидным острием. Остальные же десять наконечников принадлежали копьям с узкими гранеными остриями. Очевидно, такие копья были приспособлены в первую очередь для пробивания кольчужных и кольчато-пластинчатых доспехов, а также тегиляев. Со сплошной же латной кирасой такой наконечник справиться никак бы не смог, для этого он был чересчур узким и длинным, так что при ударе о твердую и жесткую преграду он мог согнуться или даже сломаться.



Копья и рогатина (слева) XIII — начала XIV в.

Интересно, что в Новгороде, судя по находкам, в течение XIV — XV столетий применялись наконечники копий с довольно массивной, иногда граненой втулкой, слабо выраженной шейкой и пером удлиненно-треугольной формы шириною 2 — 3 см, снабженным продольным ребром. Такие наконечники были явно приспособлены для копейного тарана и, несомненно, следовали европейским традициям военного дела.

Начиная с XIII в. письменные источники все чаще наряду с копьем называют и легкие метательные копья-сулицы, использовавшиеся как в конном, так и в пешем бою. Причем их не только метали, но и наносили им колющие удары в ближнем бою.

Рогатина вплоть до XVII столетия оставалась практически единственным, за исключением, пожалуй, стрелецкого бердыша, типом пехотного древкового оружия. За это время она не претерпела практически никаких изменений, сохраняя свои обыкновенные листовидные очертания и размеры.

Топоры по-прежнему оставались весьма популярным видом холодного оружия. В качестве ударно-раскалывающего средства их использовали в течение всего послемонгольского периода.

Усовершенствование доспеха к XIV столетию выдвинуло топор в качестве весьма действенного боевого средства. Подтверждением тому могут служить топоры-чеканы с обухами в виде молоточков и топоры-булавы с массивной проушно-обушной частью.

Позднее в дворянской коннице употребление топоров было несколько ограничено, и к концу XVI в. это оружие практически вышло из боевого употребления, сохранившись только в составе парадного убора.

В Львовской летописи под 1486 г. имеется первое упоминание о секироносце-бердышнике. Новый термин «бердыш», происходящий, как полагают, от древневерхненемецкого Barta, Barda — «широкий топор*, связывается с длиннолезвииным ударно-раскалывающим оружием, широко использовавшимся московскими стрельцами в XVI — XVII столетиях. Как известно, бердыши применялись не только по своему прямому назначению, а именно для нанесения широких размашистых ударов, но и в качестве подпорки для самопала, причем эта вторая функция бердыша стала со временем доминирующей. Исчезли бердыши одновременно с расформированием стрелецких полков.

Иностранные путешественники, такие как Гер-берштейн, Вундерер и Иовий, причисляли булаву и кистень к обыкновенному вооружению русских. Это ударное оружие применялось в боевой практике с XIII по XVII в. Конструктивно они за это время изменились незначительно. Так, булавы с навершиями в виде многогранника, известные еще с XII в., продержались до XVII столетия.

Интересна история еще одной разновидности ударно-дробящего оружия — «шестопера», имевшего вид навершия с радиально расходящимися в стороны металлическими лопастями. В первый раз он был упомянут в первой Псковской летописи под 1502 г. Фактическое же появление этого вида оружия на Руси, как показывают данные раскопок в Звенигороде, Сахновке и Пронске, относится к первой половине XIII в. Зародились они, очевидно, под влиянием Востока.

Что касается кистеней, то, судя по находкам в Новгороде и Орешке, это оружие очень часто применялось не только в бою, но и использовалось горожанами в качестве оружия самообороны, благо ночные улицы русских городов кишмя кишели разного рода «лихими людишками». Надо сказать, на Руси, по крайней мере в послемонгольский период, вообще не было принято ношение поясного оружия вне боя. Из-за этого, кстати, в XVI в. чуть было не разгорелся скандал, связанный с английским послом, которого перед царской аудиенцией заставляли снять шпагу. Так что кистени были единственным, кроме ножей, видом оружия городских жителей. От боевых «городские» кистени отличались заметно меньшими размерами и материалом, поскольку часто изготовлялись не из металла, а из кости, рога или твердых пород дерева. К числу подобного оружия относится и «детский» (почему детский?) бронзовый кистень XVI столетия из Орешка, изготовленный в виде куба, снабженного шипами. Его размеры в длину, ширину и высоту равняются примерно 2 см. Такие кистени носили на длинных, до полуметра, кожаных ремнях или шнурах, прикрепленных с помощью петли к кисти руки.

Боевые же кистени, как и прежде, крепились к рукоятям с помощью шнуров или ремней. Русские кистени, снабженные соединительной цепочкой, пока неизвестны.

Наиболее употребительным оружием дальнего боя все так же оставался лук, который продержался в русском войске до XVII в. Но с XIII столетия письменные источники уже отмечают появление на Руси арбалета, который чаще называли «самострелом».

Согласно «Хронике» Генриха Латвийского, славяне позаимствовали это оружие у своих ливонских противников.

Первое русское текстовое упоминание о самостреле датируется 1251 г. Это оружие перечисляется среди вооружения войска князя Даниила Галицкого: «Щите же их яко зоря бе, шолом же их яко солнце всходящу, копием же их дрьжащим в руках яко трьсти мнози, стрелцем же обапол идущим и держащим в руках рожанци свое и наложившим на не стрелы противу ратным».

В данном случае самострелы были названы «рожанцами». Вряд ли это слово могло бы обозначать лук, а вот для арбалета оно было весьма подходящим. Этот термин как нельзя больше соответствовал внешнему виду арбалета со снятой тетивой. В таком случае, как известно, концы его луковища загибались вверх и действительно напоминали два рога.

Древнейшие русские изображения самострелов зафиксированы на миниатюрах Кенигсбергской летописи.

Самострелы на Руси применялись в основном при штурме и обороне крепостей или городов и изредка — в полевых столкновениях- Об оборонительном применении арбалета можно судить по находкам наконечников от арбалетных болтов. При раскопках южнорусских городов и крепостей, погибших в результате монгольского нашествия, доля таких наконечников составляет 1,5 — 2 % от общего числа обнаруженных наконечников стрел.

Интересно, что при первом упоминании, в Воскресенской летописи, пушек на стенах Москвы описывается меткий выстрел из самострела, а не из пушки. В летописи рассказывается, как в 1382 г. при обороне Москвы от татар некий суконник по имени Адам (надо сказать, не совсем обычное имя и род занятий для русича[Видимо, это был обитатель «немецкой слободы» (купец?), оборонявший Москву вместе с москвичами. «Сукно» тех времен — привозная западноевропейская ткань.]) взобрался с арбалетом на крепостную стену над Фроловскими воротами и с первого же выстрела поразил «нарочита и славна» татарского князя.

При проведении археологических раскопок древнего Изяславля были обнаружены останки воина-арбалетчика, погибшего при защите воротной башни. При нем был обнаружен поясной крюк для натягивания тетивы самострела.

В Западной Европе со второй четверти XIII столетия, в связи с нарастанием мощности арбалетных луков, для натяжения тетивы начинают использоваться не только поясные крюки, но и шарнирные рычаги — «козьи ножки». К сожалению, на территории Руси пока не обнаружено никаких остатков от подобных приспособлений, но это еще не дает повода отрицать самой возможности их существования в русском войске.

Но вот чего, по-видимому, на Руси никогда не было, так это арбалетов с шестереночно-реечными механизмами натяжения тетивы. Многие отечественные историки настаивают на их повсеместном распространении среди русских стрелков, намекая даже на то, что подобные натягивающие устройства появились на Руси будто бы еще в первой четверти XIII столетия, то есть на добрых полтораста лет раньше, чем на Западе. В качестве доказательства обычно приводятся данные о раскопанном в 1940 г. на территории крепости Вщиж зубчатом колесике, найденном в слоях первой половины XIII в., о котором говорится, что оно якобы относилось именно к такого рода устройству. Вот его параметры: диаметр — 85 мм, толщина — 5 — 6 мм, по периметру это колесико усеяно мелкими, не более 1 мм в высоту, зубцами. Изготовлено оно из железа.

Однако достаточно присмотреться повнимательнее к этому предмету, чтобы убедиться, что он не имеет к арбалетному вороту никакого отношения. Начать хотя бы с того, что, если верить прорисовке с этой «шестерни», изготовлена она крайне грубо и, мягка говоря, не совсем круглой формы, даже если принять во внимание имеющиеся следы повреждений. Потому совершенно непонятно, как она при этом смогла бы нормально входить в зацепление с другими подвижными деталями ворота.

Но даже если предположить, что прорисовка была выполнена с искажениями и это колесико все-таки первоначально имело правильную круглую форму, то крошечная высота зацепляющих зубцов и весьма небольшая толщина самого колесика заставляет предполагать, что, будь этот предмет действительно использован в натяжном устройстве, эти зубцы попросту срезались бы во время эксплуатации.

В Ипатьевской летописи под 1291 г. имеются упоминания о «коловратных самострелах», но здесь, скорее всего, подразумевались осадные метательные машины. И потом, слово «коловрат» совершенно не обязательно должно было означать «механическое приспособление». Скорее всего, под этим термином подразумевались вороты канатно-блочного типа.

Кроме того, судя по находкам наконечников арбалетных болтов, на Руси до XIV столетия наряду с втульчатыми применялись и черешковые наконечники, явно предназначенные для стрел маломощных самострелов, которые вполне можно было бы натянуть, даже не прибегая к помощи поясного крюка.

Самострелы на Руси весьма активно использовались в качестве оборонительного крепостного вооружения до второй половины XV столетия. Об этом можно судить по тому, что в Никоновской летописи под 1451 г. они упомянуты в числе «пристрой градного» после пушек и пищалей, но перед щитами, луками и стрелами. В последний раз боевое применение самострелов было отмечено в 1486 г., после этого они, очевидно, уступили свое место пищалям.

Исходя из материала, связанного с историей военного дела и вооружения Руси в послемонгольский период, можно высказать некоторые выводы.

В результате монгольского погрома наблюдался вполне определенный упадок ремесел, в том числе и оружейного. Многие ремесленники были угнаны монголами в неволю или, спасаясь, переселялись на свободные территории. Происходило географическое смещение квалифицированного ремесла — из районов Среднего Поднепровья и Суздальского Ополья в более западные регионы: Псков, Новгород, Холм и Галич.

Даже в XVI в. иностранцы отмечали, что только в Москве можно было найти квалифицированных ремесленников, да и те были по большей части немцы; в других же городах почти не было никаких мастеров, кроме сапожников и портных.

Тот арсенал оборонительного и наступательного вооружения, который был создан на Руси к 40-м гг. XII в., под влиянием мощной восточной традиции, постепенно утрачивался, так что к концу XV] в. русский воин по характеру своего вооружения уже мало чем отличался от турка или перса.

Предпринимались, правда, некоторые попытки поднять военное дело на должный уровень, но они не шли дальше простых заимствований, причем зачастую далеко не самых передовых конструкций.

Особенно это заметно на примере оборонительного вооружения. Здесь мы уже приводили весовые характеристики бахтерцов, юшманов и зерцал. Так вот, если вес всех этих разновидностей защитного вооружения колебался от 12 до 14 кг, то вес сплошной латной кирасы составлял примерно 7 — 8 кг. И это при том, что кираса вполне могла спасти даже от мушкетной пули, в то время как кольчато-пластинчатые системы далеко не всегда выдерживали и удар холодным оружием. Вот что было сказано в русском переводе Троянских сказаний: «Толькрепце того удари (копьем. — Авт.), да яко сокрушену щиту его и доспешным доскам во мнозе силы расторженным».

В русском воинском искусстве наблюдалась порочная тенденция перенимать все и вся, стараясь создать некий универсальный комплекс вооружений, единственный в своем роде и пригодный для борьбы как с восточным, так и с западным противником. Одним из выразителей этой линии являлся писатель XVII столетия Юрий Крижанич, который в своем трактате «Политика» отмечал: «В способах ратного дела мы (русские. — Авт.) занимаем среднее место между скифами (имеются в виду турки и татары. — Авт.) и немцами. Скифы особенно сильны только легким, немцы только тяжелым вооружением. Мы же удобно пользуемся и тем, и другим и с достаточным успехом можем подражать обоим упомянутым народам, хотя и не сравниться с ними (выделено нами. — Авт.). Скифов мы превосходим вооружением тяжелым; с немцами же совершенно наоборот. А поэтому против обоих мы должны употреблять обоего рода вооружение и создавать преимущество нашего положения».

Абсурдность подобных утверждений очевидна хотя бы потому, что они базируются на неверных заключениях. У восточных народов, у тех же монголов например, было предостаточно тяжеловооруженных воинов, а на Западе весьма активно развивалась легковооруженная конница и пехота.

Так что подобная традиция никак не могла содействовать развитию военного дела, скорее наоборот. Иностранные наблюдатели XVI столетия давали весьма нелестные характеристики русскому войску.

Вот что писал, например, англичанин Ченслор: «В сражении они (московиты. — Авт.) без всякого порядка бегают поспешно кучами; почему они неприятелям и не дают битв большей частью, а если и дают, то украдкой, исподтишка». Или же посол Р. Ченслор: «Войско идет, или ведут его без всякого порядка, за исключением того, что четыре полка или легиона, на которые оно разделяется, находятся каждый у своего знамени и таким образом все вдруг, смешанною толпою, бросаются вперед...

...Русский солдат, по общему мнению, лучше защищается в крепости или городе, нежели сражается в открытом поле. Это замечено во всех войнах, а именно при осаде Пскова... Но в открытом поле поляки и шведы всегда берут верх над русскими».

О плачевном состоянии русского войска свидетельствовали и отечественные авторы. Например, дворянин Посошков с горечью писал: «На конницу и смотреть стыдно: лошади негодные, сабли тупые, сами скудны, безденежны, ружьем владеть не умеют; иной дворянин и зарядить пищали не умеет, не только что выстрелить в цель; убьют двоих или троих татар и дивятся, ставят большим успехом, а своих хотя сотню положили — ничего... Многие говорят: «Дай Бог великому государю служить, а саблю из ножен не вынимать».

Нельзя сказать, чтобы русское правительство не осознавало необходимости серьезных перемен. В начале XVII столетия в русском войске появились так называемые «полки иноземного строя», которые на первых порах создавались целиком из иностранцев. Так, в 1631 г. был сформирован один драгунский полк из англичан, шведов и голландцев.

В дальнейшем иностранцы приглашались на русскую службу только в качестве офицеров, а в солдаты набирали «детей боярских», «охочих и вольных людей», а также «новокрещеных татар». К 1641 г. таким образом было набрано несколько драгунских, рейтарских, пикинерских и мушкетерских полков.

Это была первая попытка ввести в России некое подобие регулярной армии. Но, поскольку дело ограничилось лишь полумерами, эта попытка окончилась безрезультатно. Назревал вопрос о коренной военной реформе, о создании регулярной армии европейского образца, с постоянным обучением, пополнением и снабжением. Такое оказалось возможным только в результате преобразовательской деятельности Петра I.

А теперь — несколько слов об оружии и приемах боя с ним, относящихся к тому периоду, который «древнерусским» уж никак не назовешь (вообще, существует определенный терминологический сбой: говоря о «древних» временах, мы в большинстве случаев, по сути, имеем в виду средневековье). А именно — о Петровской и послепетровской эпохах.

В наших представлениях как-то умудряются одновременно уживаться, не соприкасаясь, два тезиса.

1) С началом реформ Петра I практически все вооружение и приемы обращения с ним, равно как и вообще все воинские «ухватки» (управление отрядами в бою и т. п.), едва ли не полностью унифицировались на европейский манер, утрачивая национально-региональную специфику. Во всяком случае, это касается по-настоящему высокоразвитых систем боя и соответственно оружия; у разбойничьего кистеня и дубины в руках мятежного крестьянина — своя история, но прямо скажем: при сколько-нибудь «честных» условиях боя (хотя бы с точки зрения равной численности и готовности к отпору, то есть не в случае нападения толпой на горстку спящих, что определяло обычно успех разбойничьих, да и повстанческих, действий) они не воспринимаются как что-то сопоставимое с солдатским штыком и офицерской шпагой.

2) Вместе с тем эпоха Российской империи есть апогей именно воинской славы. Действия «птенцов гнезда Петрова», а затем Румянцева, Суворова, Нахимова и — теперь уже примерно в равной степени — Буденного, Краснова и Махно воспринимаются как непосредственное, прямое продолжение древнерусских воинских традиций, а также их дальнейшее развитие. Даже если шла речь о явно «некоренном» оружии, суть рассуждений от этого не менялась: стали уже общим местом разговоры о «фирменном штыковом бое суворовских чудо-богатырей», рядом с которым даже пуля полная дура; и т. д.

Абсолютизация любого из этих тезисов ведет к такому же искажению истины, как и его полное забвение...

ШПАГА
Это оружие проникает на Русь чуть ли не сразу же после своего появления, но, разумеется, как единичные образцы, входящие в комплекс вооружения приезжих, а иногда и избравших Россию в качестве долговременного места жительства иностранцев. Разумеется, широкое распространение шпага получила не ранее чем во время Петра I, хотя достоинства шпажного фехтования были оценены еще при Алексее Михайловиче (но больше в качестве «невоенной» экзотики).

Шпага и техника боя ею отнюдь не унаследовала место сабли и соответственно сабельного боя. Скорее создалась своя традиция. Клинковое оружие (сабля) в Московской Руси вообще не стало атрибутом служивого воинства в мирное время, абсолютно необходимым спутником представителя воинских сословий.

На этой почве однажды даже чуть не возник серьезнейший государственный конфликт: посланник английской королевы Елизаветы Д. Боус, не будучи допущен к царю со шпагой на поясе, всерьез предположил, что ему таким образом выразили недоверие как потенциальному цареубийце, обвинив в его лице тем самым всю Англию в «государственном терроризме». После объяснений на самом высоком уровне наконец выяснилось, что этого просто не предусматривал церемониал: клинок на поясе считался уместным лишь в военной, а не в «парадной» (а также не в бытовой) обстановке.

Из этого объяснения следует многое — в частности, отсутствие традиций готовности к личной самообороне в любой момент (которые превратили клинковый бой «благородных сословий» из способа выживания в путь самосовершенствования) и соответственно меньший объем фехтовальной практики в жизни воинской аристократии. Мы не обнаружим в России того времени аналогов европейских «фехтовальных братств», фехтовальных школ, объединений, традиций открытых выступлений-чемпионатов и т. д.

Владению оружием обучались лишь постольку, поскольку это было необходимо на практике. А такой подход, в общем, указывает не на боевое искусство, а на боевое ремесло — правда, высокоразвитое.

(Не будем, впрочем, прямолинейно проецировать эту ситуацию на Древнюю Русь.)

При Петре и после него навыки шпажного боя отчасти распространились даже в солдатской среде, хотя уж в ней-то точно лишь на уровне боевой практики. Батальные сцены, изображения которых можно наблюдать на заднем плане работ таких художников эпохи Петра I, как И. Таннауэр, Л. Каравак, П. Мартен, довольно часто позволяют увидеть сочетания действий вооруженной и безоружной рук — как в клинковом, так и в штыковом бою; в основном — захват, сковывающий движения противника и позволяющий пустить в ход свой клинок (штык). Это — традиционные сценки европейской батальной живописи; но ведь корни их уходят в суровые реалии воинских схваток, одинаковых для Европы и петровской России.


Прорисовка с картины И. Г. Таннауэра, «гофмалера» Петра I: бой петровского кавалериста (справа) со шведом


Иллюстрация к трактату Фишера




Судя по конструкции шпажных эфесов, при Петре использовалась в основном немецкая и итальянская техника фехтования, иногда — в упрощенном варианте, без продевания пальцев в «ослиную подкову» (особая деталь гарды, характерная для вышеупомянутых типов шпаг). Клинки боевых шпаг довольно широкие, всегда — колюще-рубящие.

Систематическое обучение юношества «рапирной науке» началось еще в 1701 г., однако расцвет ее приходится на вторую половину XVIII в. Примерно к тому же времени относится становление фехтовальной школы, пользующейся общероссийским авторитетом. Ее в течение 30 лет возглавлял действительно незаурядный мастер: выходец из Швейцарии Балтазар Фишер. Ему же принадлежит первый из российских фехтовальных трактатов: «Искусство фехтовать во всем его пространстве».

Судя по положению шпаги в руке (основная нагрузка падает на большой палец), Фишер преподавал общеевропейский «микст» с некоторым преобладанием немецкого стиля.

...Шпага оказала влияние почти на все типы клинкового оружия России нового времени. Даже в терминологии оружейников тесачный клинок именовался «полушпажным». Типы кавалерийских сабель и навыки боя ими тоже очень заметно «европеизировались». Это не было отказом от исконно русской манеры боя: ведь в Московском царстве до Петровских реформ, строго говоря, конкурировали турецкие и иранские (в XVII в. — уже отчасти и польские) типы сабель, диктовавшие соответствующие стили рубки.

ШТЫК И ИЖЕ С НИМ
Большинство источников, по которым можно представить себе развитие штыкового боя в России, современным читателям недоступно, так как они не переиздавались лет сто как минимум. Из широко распространенных современных книг наиболее известно совместное произведение Ю. Каштанова и А. Бородулина «Армия Петра I» (M., 1994), а также цикл статей одного из ее авторов (Ю. Каштанова) в журнале «Техника — молодежи» за 1992 — 1993 гг.

К большому сожалению, не можем порекомендовать эти материалы в качестве достоверного пособия по истории отечественной армии вообще и фехтования петровских времен в частности. Например, снабженные многочисленными иллюстрациями описания приемов клинково-штыкового боя опираются, строго говоря, не на данные XVII — XVIII вв., а на весьма своеобразный (и далекий от приемов боя тех времен) стиль смоленского клуба исторического фехтования, активным членом которого является Ю. Каштанов...

Пожалуй, единственным изданием, совмещающим новизну, доступность и добросовестность содержащейся в нем информации, можно назвать книгу О. Леонова и И. Ульянова «Регулярная пехота 1698 — 1801» (М., 1995). Позволим себе процитировать ее (здесь и далее по этой главе непоименованные цитаты — оттуда):

«...Багинеты появились в русских войсках не ранее 1694 г. Термин «багинет» мы используем здесь для обозначения холодного клинкового оружия колюще-режущего типа с рукоятью, вставляющейся в ружейный ствол. В то же время понятие «штык» мы будем относить к колющему оружию, снабженному трубкой, надевающейся на ствол. Такая конструкция позволяла вести огонь из ружья с примкнутым штыком. При этом нужно сказать, что слова «багинет», «штык» или «нож» в начале XVIII в., по сути, были синонимами. Уставы конца XVII в. описывали действия солдата, вооруженного ружьем с багинетом. В 1702 г. в гвардии вводятся так называемые «кривые багинеты» с трубкой, насаженной на ствол ружья, а уже к 1708 г. большая часть полков перешла на употребление штыков разных видов и размеров».

Да, трехгранный штык XVIII в. — скорее ножевидный, чем игольчатый: это обоюдоострый (хотя и слабозаточенный по лезвиям) клинок с ребром, асимметрично усиливающим одну плоскость. Обращенная к дулу сторона — широкая и плоская. Так было у всех дульнозарядных ружей, особенно у таких далеких от совершенства, как мушкеты рубежа XVII — XVIII вв., требовавшие достаточно долгих манипуляций у дульного среза ствола: иной тип штыка стал бы опасен для рук солдата.

«В шведских войсках, противостоявших русским применили более простые приемы. В большинстве случаев одетые в мундиры русские мужики действовали фузеей как рогатиной или вилами. Именно тогда начал формироваться русский стиль штыкового боя, который позже так поражал врагов.

При этом не была забыта и техника владения шпагой. 25 августа 1713 г. под Штеттином русский отряд из 100 гренадеров и 300 мушкетеров захватил отдельно стоящее укрепление Стерншанц. Солдаты атаковали с одними шпагами, без ружей.

Лишь в боях с турецкими янычарами русская пехота не могла еще полностью полагаться на свои штыки; в этих случаях использовались рогатки. Во время Прутского похода 1711 г. русский лагерь атаковала турецкая пехота, выстроенная глубочайшей колонной. Противники с расстояния 30 сажен (64 м) открыли губительный огонь друг в друга. Огонь русской пехоты, ведущийся из-за рогаток и поддержанный артиллерией, как видно, оказался более эффективным, так как к вечеру янычары отступили в свой лагерь и на следующий день отказались возобновлять атаку».

Как говорится, «не было бы счастья, да несчастье помогло»: упрощенный стиль штыкового боя внезапно оказался тем «солдатским ширпотребом», который очень эффектно срабатывает в условиях массового обучения рекрутов и массового же применения на поле боя. Этот стиль был прост в исполнении и грозен без недостижимой для нижних чинов виртуозности.

В Европе той поры он тоже был известен, но считался «вспомогательным». Российский же опыт доказал, что данный тип хвата вполне заслуживает перевода в категорию основных.

Отчего же он не срабатывал против турок?

«...При штурме Очакова в 1737 г. русские пехотинцы, дойдя до рва крепости, вступили в ожесточенную перестрелку с турками; вскоре были выпущены все патроны и брошены все гранаты. В рукопашном бою штыки еще не всегда эффективно действовали против сабель и ятаганов. Русским пришлось отступать до самого лагеря, и лишь усилившийся в городе пожар заставил противника сдаться. Более всего удивителен успех этого безрассудного штурма, проведенного без всякой разведки, в самом неудобном месте и без необходимого снаряжения — лестниц и фашин. На стороне командовавшего штурмом Б. Миниха, несомненно, было военное счастье, но главное — упорство и мужество русской пехоты. Правда, на этом нельзя было строить все стратегические и тактические замыслы, поэтому после очаковской бойни были приняты некоторые нововведения.

Теперь и при стрельбе полки выстраивались в четыре шеренги; 2-ю шеренгу образовывали вновь поставленные в строй через одного пикинеры. В 1-ю шеренгу приказывали ставить лучших солдат, независимо от роста...

Неожиданно эффективными оказались пики. X. Манштейн, служивший в русской армии во время турецкой войны, писал о вылазке пехоты из осажденного турками Очакова (конец 1737 г.): «...пошли колонною на неприятеля, и... в этом случае действовали только пиками, как единственным орудием, которым можно было обороняться от турецких сабель...» Обучение действиям пикой предлагалось возобновить даже в 1746 г., правда, свидетельств о подобном обучении и о применении пик не сохранилось».

Это не наследники древнерусских пехотинцев-копейщиков, а именно сформированные по западному образцу отряды пикинеров, ощетинивающихся пиками на манер «движущейся (и колющей) стены», через которую ятаганом до солдата не достать.

Странное дело: русский штыковой бой мог эффективно применяться против европейской техники рукопашной схватки (будем справедливы: для победы над войсками Карла XII петровской армии всегда требовалось очень заметное численное преимущество, имевшее место не только под Нарвой — где оно не сказалось, — но и под Полтавой). Разные виды европейского фехтования, в свою очередь, довольно успешно срабатывали против турок (от битвы при Лепанто до действий того же Карла XII, который однажды с небольшим отрядом гвардейцев успешно отбился от многократно превосходящего числа янычар).

А вот российская и турецкая системы боя холодным оружием, очевидно, очень неудачно «наложились» друг на друга — так, что всегда имеющиеся слабые стороны одной оказались легко уязвимы именно для сильных сторон другой...

Как же удалось преодолеть эту однобокость в суворовские времена?

Мы заранее готовы к немилости читателей, но все же выдвинем следующее предположение: помимо огромного военного таланта Суворова и в целом вообще более высокой огневой мощи (включая и стрельбу «по-суворовски» — на дистанции штыкового боя!) и тактической управляемости русской армии, дополнительная причина тому — глубочайший кризис, поразивший в то время турецкую армию Мустафы III, нерешительные, неудачные и незавершенные попытки ее реформирования, подобные «смене коней на переправе»: устаревшие традиционные формы ведения войны оказались дополнительно ослаблены, новые — недостаточно прижились...

Одним из главных факторов прежних успехов турок был «фактор психологический» — яростный фанатизм, охватывающий в бою янычарские подразделения. В то время он еще не окончательно сошел на нет: Суворов писал, что янычара (именно янычара, а не турецкого солдата вообще!) можно считать гарантированно выведенным из строя лишь после того, как он получил не менее чем две смертельные раны. И едва ли не главным компонентом «Науки побеждать» является умение Александра Васильевича воодушевлять солдат так, что они готовы были идти за командиром в огонь и воду, видя в нем брата по оружию, а не «барина»...

Что до «фирменной» школы суворовского штыкового боя, то ее, по существу, не было. То есть Суворов предпринял некую попытку ее создания, но она не увенчалась успехом.

Насколько можно понять, Александр Васильевич, не вполне удовлетворенный «армейским ширпотребом», попытался вернуться к изначальным «виртуозным» формам клинково-штыкового боя. Хотя они не прижились еще в петровское время, от них с тех пор сохранилось определенное наследие — широкое распространение солдатских шпаг и попытки обучать армейскую массу хотя бы азам клинкового фехтования.

Однако в такой ситуации ставка на виртуозность — тупиковый путь...

Это послужило одной из причин конфликта между суворовским и потемкинским принципами. Идея Суворова — «тройной набор» солдата: ружье с пулей в стволе, штык, шпага. Идея Потемкина — «для пехотного шпага есть лишняя тягость: оружие неудобопотребительное».

Зато, между прочим, Потемкин считал желательным вернуть пехотинцам некоторые элементы доспеха: каску вместо форменной шапки! И насчет клинкового оружия пехоты у него были свои соображения:

«...Производить удар на штыках дружно и стремительно; в то же время отборными и проворными людьми, облегчая их от ружья и прочей тягости, атаковать на саблях... с отменной скоростью; к сему выбрав способных, обучить наперед. Турки называют такую атаку юринь, а я везде именовать ее буду вихрем».

Правда, это — планы; мы не имеем сведений, насколько успешно они осуществлялись на практике. Но симптоматична сама постановка вопроса: клинковое оружие — не для массового, а для элитного бойца...

А фланги защищали «отборные стрелки» (выполнявшие функции снайперов и младших командиров), вооруженные нарезным штуцером и подобием «сержантской пики» типа эспонтона (о применении его — см. в начале нашей книги).

Историки последующих эпох, разумеется, автоматически становились в этом споре на сторону Суворова, забывая о том, что даже признанный военный гений не обязательно прав абсолютно во всех своих начинаниях.

Впоследствии Суворов добился возвращения солдатской шпаги. И она... не сработала в полной мере, действительно оказавшись «неудобопотребительной»! Во время Итальянского похода, перехода через Альпы и позже практикуется прежде всего штыковой бой традиционного типа...

Правда, навыки фехтовальщика отнюдь не окажутся излишними для штыкового бойца, сжимающего оружие классическим для России (а с конца XVIII в. — уже и для всей Европы) типом хвата. Наиболее убедительно это продемонстрировал уже незадолго до первой мировой А. Люгар — российский инструктор французского происхождения, с большим эффектом проецировавший на самые разные виды холодного оружия (винтовку со штыком, саблю, даже нож!) принципы движений, характерные для классической французской школы шпажного фехтования.



А. Люгар, использующий «бросковый штыковой удар» (одной рукой); разметка пола помогает рассчитывать шаг





А. Люгар, «надвигающий» винтовку одного из учеников на оружие двух соседних. Моделируется «атака стрелковой цепи»; при моделировании штурма траншеи ученики нападали с разных сторон, но инструктор стоял на возвышении («бруствере»)

Применительно к штыковому бою это выразилось в том, что винтовка удерживалась свободным хватом, встреча с вражеским оружием становилась не «жесткой» и самый контакт его с винтовочным дулом или шейкой штыка осуществлялся лишь на мгновение: винтовка «мягко обходила» препятствие, направив энергию соударения по касательной и сама нанося удары равно как штыком, так и прикладом. Это оказалось неожиданно эффективным в бою против кавалериста (сам Люгар на тренировках спокойно одолевал двух всадников), вооруженного саблей европейского образца с развитым эфесом и гардой. Оружие этого типа накладывалось на «узкое место» техники боя тогда уже игольчатым русским штыком почти так же, как прежде — турецкий ятаган. Схема была такова: при традиционном отбиве сабельной атаки дулом винтовки клинок «проскальзывал» вперед, гарда ныряла под штыковую шейку — и всадник, «вздергивая» оружие пехотинца, без особого риска прихватывал граненый штык левой рукой, а затем высвобождал саблю и наносил смертельный удар...


Учебный бой против кавалериста, вооруженного, согласно нынешней терминологии, «оружием наиболее вероятного противника»




Методика Люгара именно из-за мгновенности и «мягкости» контакта не давала поймать штык гардой, зато позволяла контратаковать опять-таки по принципу, характерному для мягких внутренних школ Востока, в которых вражеский удар как бы сам выводит блокирующее оружие в положение для контратаки.

И ни инструктор, ни его ученики тогда даже помыслить не могли, что вскоре российские пехотинцы будут сходиться с российскими же всадниками, вооруженными шашкой, у которой совершенно иные конструкция эфеса и принцип удара...

ШАШКА
Это — последнее изобретение в уже отживающем мире полноразмерного клинкового оружия.

Кавказский клинок «сайшхо» («шашка» в русской транскрипции) как бы дальний родственник ятагана: боевой нож, выросший до размеров сабли и ставший основным оружием. Изгиба у первых образцов, похоже, не было, потом появился «ятаганный» (вогнутый) изгиб как дальнейшее развитие естественного стачивания лезвия и «сабельный» (выпуклый); последний количественно преобладал — хотя бы потому, что часть поздних шашек монтировалась из традиционной рукояти и подходящего по параметрам сабельного клинка.

(Осознав «социальный заказ», значительный процент клинков соответствующих пропорций, а то и готовых образцов оружия, стали поставлять на Кавказ через черноморскую торговлю... мастерские Италии и Австро-Венгрии. Зачастую их изготовляли уже с «восточными», особо ценившимися гравировкамиклеймами по клинку типа знаменитой «гурды», преклонение перед качеством которой воспел Лермонтов.)

А европейское оружейное клеймо «волчок» прижилось на Кавказе среди местных оружейников. Те, правда, приняли волка за павиана (обезьян в те края завозили и до создания Сухумского питомника), откуда и пошли легенды о знаменитых «терс май-мун» — «обезьяних клинках».

В любом случае довольно толстый, обеспечивающий «разваливающий» эффект обух шашки — почти прям, да и лезвие изогнуто слабо. Но это — не «распрямленные клинки», подобные древнерусским саблям, которые в немалой степени сохраняли колющие функции. Укол шашкой практиковался редко и обычно был не проникающим, а скорее рассекающим тычком передней кромкой лезвия. Баланс клинка и «клювовидная» форма рукояти с упором на мизинец (при полном отсутствии гарды) диктовали основной тип ударов — размашистая рубка с подтягиванием клинка на себя, то есть «с оттяжкой». Клинок шашки при ударе обычно описывает большую дугу; наибольший рассекающий эффект достигается в ее нижней части. Значит, удобнее всего использовать это оружие при внезапном налете всадников на пеших.

Все перечисленные особенности классического


Классические движения, выполняемые при рубке (не фехтовании!) шашкой (по учебнику 1940 г.). Удар идет с проносом, положения ног — в «позе всадника»

типа шашки затрудняют «игру клинков», фехтование в прямом смысле слова: отбивы, короткие контратаки и т. д. Иногда в воинских руководствах России и СССР вплоть до 1941 г. давалось описание такой техники боя, исходящее из сабельного фехтования; но применительно к шашке эти возможности весьма ограничены.

Саблями рубятся, шашками — рубят. Мастерство атаки, точность и быстрота удара развиты необычайно высоко, но, если она все же не увенчалась успехом, вот туг-то и конец атакующему.

Перед нами достаточно типичный пример действия шашкой (по этнографическим записям XIX в.):

«...По прошествии некоторого времени возвратился Пачабгожев. Юноша следом за женою его прошел и, скрывшись за одною половиною ворот, как только показался в них Пачабгожев, кинулся на него, но, промахнувшись, вместо Пачабгожева попал в другую половину ворот и разрубил ее надвое, как свежий, только что выжатый сыр. Пачабгожев, быстро повернувшись с выхваченной уже шашкой, разрубил юношу пополам от плеча. Затем, преспокойно обтерев шашку и положив ее в ножны, поставил он коня в конюшню...»

И вот оказалось, что это, условно говоря, «оружие абрека», идеальное в случае внезапного налета, является наилучшим типом воинского клинкового оружия от второй половины XIX в. (когда обозначился его всероссийский, а не локально кавказский, расцвет) до первой половины века XX... Более того — едва ли не единственно эффективной в тех условиях его разновидностью!

Кавалерийская атака в те десятилетия — рассыпная, скоротечная, задерживаться для «полноценного» фехтования нельзя, даже если — почти исключительный по тем временам случай! — лицом к лицу сошлись двое всадников: застрелит вооруженная не только нарезным, но и скорострельным оружием пехота, накроет валом осколков или шрапнельным залпом...

Один удар. С размаха, с оттяжкой, на всем скаку. И дальше — во весь опор. А фехтовать с противником, даже если этот удар не достиг цели (промахнуться же в тех условиях саблей или палашом уж никак не сложней, чем шашкой) все равно не придется: он уже далеко, вас уже разъединило течение битвы...

Таков был последний всплеск, лебединая песня клинка как основного оружия. С тех пор и клинок (ножевой), и вообще холодное оружие в воинской практике окончательно отошли даже не на второй — на пятый... десятый план. Поэтому теперь так ценятся навыки безоружного (или, в крайнем случае, с использованием вспомогательного оружия) единоборств.

Оригинал статьи размешен на http://www.dva-klinka.narod.ru